Maiakóvski - poemas

Vladimir Mayakovsky's
"Vladimir Maiakóvski (Владимир Маяковский) é o maior poeta russo moderno, aquele que mais completamente expressou, nas décadas em torno da Revolução de Outubro, os novos e contraditórios conteúdos do tempo e as novas formas que estes demandavam.

Maiakóvski deixa descortinar em sua poesia um roteiro coerente, dos primeiros poemas, nitidamente de pesquisa, aos últimos, de largo hausto, mas sempre marcados pela invenção. "Sem forma revolucionária não há arte revolucionária", era o seu lema, e nesse sentido Maiakóvski é um dos raros   poetas que conseguiram realizar poesia participante sem abdicar do espírito criativo."
- Haroldo de Campos, no livro "Poemas de Maiakóvski". [organização e traduções de Augusto de Campos e Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 1982.



SELEÇÃO DE POEMA DE VLADIMIR MAIAKÓVSKI (EDIÇÃO BILÍNGUE)

JUBILEU
Aleksandr Sierguéievitch *
                     me apresento, se permite:
                                                            — Maiakóvski.   
Dê-me a mão! 
                    Eis a jaula do tórax. 
                                                  Ouve? 
                                                            Não vibra, —
gane,
          este filhote de leão domesticado.
Preocupa-me!
                     Parece-me que trago
toneladas de vexame
                               na cabeça frívola.
Venha,
          eu o tiro daí.
                              Que ar de surpresa!
Puxei forte?
                  Doeu?
                             Lamento, amigo.
Você
        e eu,
               já estamos bem providos
de eternidade.
                    O tempo nos sobeja!
Vamos conversar
                          como água célere,
como a primavera,
                           que livra e libera.
Veja 
       no céu
                 esta lua-donzela,
que perigo!,
                  saindo
                           sem nenhum satélite!
Eu
    agora
            estou livre
                           do amor,
                                        dos cartazes.
O urso
         do ciúme
                       é um tapete de unhas.
Quem quiser
                   uma prova
                                 de que a terra é curva,
sentado
           sobre as próprias nádegas,
                                                  resvale!
Não,
       não vou impor
                            os meus humores negros,
já não quero falar,
                           e com quem falaria?
São
     as guelras da rima,
                                 aflando sem sossego,
em gente como nós,
                              na areia da poesia.
O sonho é dano,
                        a fantasia inútil,
é preciso
             arrastar
                         as rotinas do tédio.
Mas ocorre
                 que a vida
                                 tome um perfil inédito,
e revele
           a grandeza
                           através do que é fútil. 
Nos dois
             contra o lirismo,
                                      baioneta calada,
buscamos
               a nudez
                           da palavra precisa.
A poesia,
              porém,
                        é uma não-sei-que-diga,
largada por aí, 
                       sem lugar para nada.
Isto, 
      por exemplo,
                          é falado ou balido?
Bigodes abóbora
                         no focinho azul:
— Nabucodonosor,
                              o rei bíblico? —
“Coopaçúc” **,
                    Há um velho sistema:
                                                     Vamos encher a cara!
Afogar
            as penas
                         no vinho.
Mas repare,
                 que os Red e White Stars ***
não passem à deriva
                               com uma carga de vistos.
Você,
         à minha mesa!
                              Isto me alegra!
Hábil, 
        a Musa
                   lhe da corda:
— O que
              dizia mesmo
                                  aquela Olga?. . . 
— Olga?
              Tatiana!
                          A carta de Oniéguin:
 “Teu marido
                    é um velho obtuso,
                                                 um eunuco.
Amo-te.
            Sê minha!
                            E sem falta!
Já de manhã
                   quero ficar seguro
de ver-te
             logo mais
                            nesta data.”****
Houve de tudo:
                       a espera sob a janela,
cartas,
          os nervos como geléia. . . 
Mas o pior,
                 Aleksandr Sierguéievitch,
é ter passado
                    do ponto
                                  de afligir-se.
Marche,
            Maiakóvski!
                               Mais ao norte!
Coração
            torturado de rimas.
Entregue
             o amor
                        à própria sorte,
Meu caro
               Vladímir Vladímitch.
Envelheço?
                  Não,
                         não é fato.
Investido
              com toda
                             esta carcaça,
dou conta de dois,
                            sem sobressalto,
e até de três,
                   se me fazem pirraça.
Tacham meus temas 
                              de in-di-vi-du-a-lis-tas!
Que o censor não se irrite, 
                                        entre nous:
até dois membros 
                           da Central Comunista
há quem diga 
                      ter visto 
                                   aos arrulhos. . .
Um mexerico, 
                      pelo amor do fuxico.
Não dê ouvidos, 
                          Aleksandr Sierguéievitch!
Serei 
        talvez 
                no fundo 
                              o único triste  
por não tê-lo  
                       mais hoje 
                                      entre os vivos*****.  
Em vida, 
              nos teríamos entendido. 
Mas breve  
                estarei mudo 
                                  e inerme, 
e mortos,  
               seremos já 
                                 quase vizinhos:
você na letra P,
                         eu
                               na letra M.
Quem se põe entre nós?
                                     Você o que me diz?
Que país
              mais pobre
                               de poetas!
Entre nós
                — maldição! —
                                  Nádson se intromete ******.
Vamos ver
                  se o remetem
                                       para as bandas do X.
E Niekrassov *******,
                      Kólia,
                                filho do extinto Aleixo?               
Bom nas cartas,
                           nos versos,
                                                  e não mau no aspecto?
Você o conhece?
                     Excelente sujeito!
Fica conosco,
                        é um companheiro certo.
Os meus contemporâneos?!
                                            Se quer que eu prossiga... 
Trocá-lo 
                  por cinqüenta  
                                          Seria mau negócio.
Bocejos
            de arrancar
                             mandíbula!
Dorogóitchenco,
                        Guerássimov,
                                            Kirilov,
                                                       Rodov. . .
(Um cenário
                   uniconformissário).
E vem
          Iessiên
                     e a mujicante malta.
Que farsa!
               São vacas de luvas.
Ouve-se uma vez,
                          e basta!
                                     Música
de balalaica!
É preciso
             que o poeta
                               seja mestre da vida.
Nós ambos
                 somos fortes
                                     — álcool de Poltava.
E Biezimiênski?
                        Bem. . . 
                                    Não é de nada. . . 
Café
       de cenoura fervida...
É verdade
               ficou faltando
                                  Assiéiev.
Este vale!
               Tem a minha pegada.
Mas é pai de família
                               e deve
(Pequena ou não)
                           alimentá-la. . .
Se você
            fosse vivo,
                            eu o faria
co-redator da LEF********,
                             e seria capaz
de confiar-lhe
                     até
                         a poesia-cartaz.
Mostrava como se faz:
                                 — e zás! —
                                                     com este estilo,
não duvido,
                  você aprenderia!
Eu lhe arranjaria
                          tinta
                                 e pano,
damas do GUM*********
                          para os reclames.
(Como prova
                    de quanto sou longânime,
acabei
           de ciciar-lhe um jambo. . . ).
Mas vejo-o 
                  relegando 
                                  a jâmbica balbúcie.
Agora a pena
                    é arma,
                               uma farpa de espeque.
Junto à Revolução,
                             Poltava é pó**********,
                                                 minúcia.
Nosso amor é maior
                               que os amores de Oniéguin.
Tema os puchkinistas!
                                  Miolomole Pelúchkin ***********
solavanca-se
                   logo,
                           a escrever com ferrugem:
— Púchkin na LEF?
                               É o que faltava!
O negregando!************
                       Rival de Dierjávin. . . ************* 
Eu o amo, 
                mas vivo,
                               não múmia.
Sem o verniz
                    dos florilégios-catacumba.
O Africano,
                   que também sentiu fúria:
— Aquele D`Anthés,
                               filho do cão!
                                                  Refugo mundano de salão!
Deixe,
          que ao D`Anthés **************
                                    faremos uma enquete***************:
                                                                     Nome? Filiação?
Ocupação antes de 17?
                                    E o D`Anthés se escafede.
                                                                          É o fim dessa súcia. . . 
Que conversa vazia!
                               Respira coisa espirita. . .
“Prisioneiro da honra. . . 
                                   uma bala. . . 
                                                     e perece. . .”
Mas hoje
              a mesma ronda
                                     ainda gira
matilha
           e nos caça as mulheres. . . 
Estamos bem aqui,
                            no país dos Sovietes,
vivendo
            e trabalhando
                                em harmonia.
Pena
        apenas
                   que nos faltam poetas.
Mas será
              que eles teriam serventia?
É hora, 
           a aurora arregalou seus raios. 
Vamos, 
           eu ajudo, 
                        de volta ao pedestal. 
O vigia 
           pode vir 
                         procurá-lo: 
na Avenida Tvierskaia, 
                                    você é figura habitual.  
A mim, 
            a meu posto,  
                             uma estátua é devida. 
Dinamite: 
              — eu a explodo em detritos!  
Odeio 
          a morte e seu mortiço. 
Adoro 
          aquilo que é vida.

1924



ЮБИЛЕЙНОЕ

Александр Сергеевич, 
  разрешите представиться. 
  Маяковский. 
Дайте руку 
  Вот грудная клетка. 
  Слушайте, 
  уже не стук, а стон; 
тревожусь я о нем, 
  в щенка смиренном львенке. 
Я никогда не знал, 
  что столько 
  тысяч тонн 
в моей 
  позорно легкомыслой головенке. 
Я тащу вас. 
  Удивляетесь, конечно? 
Стиснул? 
  Больно? 
  Извините, дорогой. 
У меня, 
  да и у вас, 
  в запасе вечность. 
Что нам 
  потерять 
  часок-другой?! 
Будто бы вода — 
  давайте 
  мчать, болтая, 
будто бы весна — 
  свободно 
  и раскованно! 
В небе вон 
  луна 
  такая молодая, 
что ее 
  без спутников 
  и выпускать рискованно. 
Я 
  теперь 
  свободен 
  от любви 
  и от плакатов. 
Шкурой 
  ревности медведь 
  лежит когтист. 
Можно 
  убедиться, 
  что земля поката,— 
сядь 
  на собственные ягодицы 
  и катись! 
Нет, 
  не навяжусь в меланхолишке черной, 
да и разговаривать не хочется 
  ни с кем. 
Только 
  жабры рифм 
  топырит учащенно 
у таких, как мы, 
  на поэтическом песке. 
Вред — мечта, 
  и бесполезно грезить, 
надо 
  весть 
  служебную нуду. 
Но бывает — 
  жизнь 
  встает в другом разрезе, 
и большое 
  понимаешь 
  через ерунду. 
Нами 
  лирика 
  в штыки 
  неоднократно атакована, 
ищем речи 
  точной 
  и нагой. 
Но поэзия — 
  пресволочнейшая штуковина: 
существует — 
  и ни в зуб ногой. 
Например, 
  вот это — 
  говорится или блеется? 
Синемордое, 
  в оранжевых усах, 
Навуходоносором 
  библейцем — 
«Коопсах». 
Дайте нам стаканы! 
  знаю 
  способ старый 
в горе 
  дуть винище, 
  но смотрите — 
  из 
выплывают 
  Red и White Star’ы 
с ворохом 
  разнообразных виз. 
Мне приятно с вами,— 
  рад, 
  что вы у столика. 
Муза это 
  ловко 
  за язык вас тянет. 
Как это 
  у вас 
  говаривала Ольга?.. 
Да не Ольга! 
  из письма 
  Онегина к Татьяне. 
— Дескать, 
  муж у вас 
  дурак 
  и старый мерин, 
я люблю вас, 
  будьте обязательно моя, 
я сейчас же 
  утром должен быть уверен, 
что с вами днем увижусь я.— 
Было всякое: 
  и под окном стояние, 
письма, 
  тряски нервное желе. 
Вот 
  когда 
  и горевать не в состоянии — 
это, 
  Александр Сергеич, 
  много тяжелей. 
Айда, Маяковский! 
  Маячь на юг! 
Сердце 
  рифмами вымучь — 
вот 
  и любви пришел каюк, 
дорогой Владим Владимыч. 
Нет, 
  не старость этому имя! 
Тушу 
  вперед стремя, 
я 
  с удовольствием 
  справлюсь с двоими, 
а разозлить — 
  и с тремя. 
Говорят — 
  я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н! 
Entre nous… 
  чтоб цензор не нацыкал. 
Передам вам — 
  говорят — 
  видали 
даже 
  двух 
  влюбленных членов ВЦИКа. 
Вот — 
  пустили сплетню, 
  тешат душу ею. 
Александр Сергеич, 
  да не слушайте ж вы их! 
Может, 
  я 
  один 
  действительно жалею, 
что сегодня 
  нету вас в живых. 
Мне 
  при жизни 
  с вами 
  сговориться б надо. 
Скоро вот 
  и я 
  умру 
  и буду нем. 
После смерти 
  нам 
  стоять почти что рядом: 
вы на Пе, 
  а я 
  на эМ. 
Кто меж нами? 
  с кем велите знаться?! 
Чересчур 
  страна моя 
  поэтами нища. 
Между нами 
  — вот беда — 
  позатесался Надсон 
Мы попросим, 
  чтоб его 
  куда-нибудь 
  на Ща! 
А Некрасов 
  Коля, 
  сын покойного Алеши,— 
он и в карты, 
  он и в стих, 
  и так 
  неплох на вид. 
Знаете его? 
  вот он 
  мужик хороший. 
Этот 
  нам компания — 
  пускай стоит. 
Что ж о современниках?! 
Не просчитались бы, 
  за вас 
  полсотни отдав. 
От зевоты 
  скулы 
  разворачивает аж! 
Дорогойченко, 
  Герасимов, 
  Кириллов, 
  Родов — 
какой 
  однаробразный пейзаж! 
Ну Есенин, 
  мужиковствующих свора. 
Смех! 
  Коровою 
  в перчатках лаечных. 
Раз послушаешь… 
  но это ведь из хора! 
Балалаечник! 
Надо, 
  чтоб поэт 
  и в жизни был мастак. 
Мы крепки, 
  как спирт в полтавском штофе. 
Ну, а что вот Безыменский?! 
  Так… 
ничего… 
  морковный кофе. 
Правда, 
  есть 
  у нас 
  Асеев 
  Колька. 
Этот может. 
  Хватка у него 
  моя. 
Но ведь надо 
  заработать сколько! 
Маленькая, 
  но семья. 
Были б живы — 
  стали бы 
  по Лефу соредактор. 
Я бы 
  и агитки 
  вам доверить мог. 
Раз бы показал: 
  — вот так-то мол, 
  и так-то… 
Вы б смогли — 
  у вас 
  хороший слог. 
Я дал бы вам 
  жиркость 
  и сукна, 
в рекламу б 
  выдал 
  гумских дам. 
(Я даже 
  ямбом подсюсюкнул, 
чтоб только 
  быть 
  приятней вам.) 
Вам теперь 
  пришлось бы 
  бросить ямб картавый. 
Нынче 
  наши перья — 
  штык 
  да зубья вил,— 
битвы революций 
  посерьезнее «Полтавы», 
и любовь 
  пограндиознее 
  онегинской любви. 
Бойтесь пушкинистов. 
  Старомозгий Плюшкин, 
перышко держа, 
  полезет 
  с перержавленным. 
— Тоже, мол, 
  у лефов 
  появился 
  Пушкин. 
Вот арап! 
  а состязается — 
  с Державиным… 
Я люблю вас, 
  но живого, 
  а не мумию. 
Навели 
  хрестоматийный глянец. 
Вы 
  по-моему 
  при жизни 
  — думаю — 
тоже бушевали. 
  Африканец! 
Сукин сын Дантес! 
  Великосветский шкода. 
Мы б его спросили: 
  — А ваши кто родители? 
Чем вы занимались 
  до 17-го года? — 
Только этого Дантеса бы и видели. 
Впрочем, 
  что ж болтанье! 
  Спиритизма вроде. 
Так сказать, 
  невольник чести… 
  пулею сражен… 
Их 
  и по сегодня 
  много ходит — 
всяческих 
  охотников 
  до наших жен. 
Хорошо у нас 
  в Стране Советов. 
Можно жить, 
  работать можно дружно. 
Только вот 
  поэтов, 
  к сожаленью, нету — 
впрочем, может, 
  это и не нужно. 
Ну, пора: 
  рассвет 
  лучища выкалил. 
Как бы 
  милиционер 
  разыскивать не стал. 
На Тверском бульваре 
  очень к вам привыкли. 
Ну, давайте, 
  подсажу 
  на пьедестал. 
Мне бы 
  памятник при жизни 
  полагается по чину. 
Заложил бы 
  динамиту 
  — ну-ка, 
  дрызнь! 
Ненавижу 
  всяческую мертвечину! 
Обожаю 
  всяческую жизнь!

[1924]

- Vladímir Maiakóvski (tradução Haroldo de Campos). em "Poesia Russa Moderna [Tradução Augusto de Campos, Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 2001.
Aleksandr Sierguéievitch Púchkin, cujo 125.º aniversário de nascimento o poema comemora.
** Alusão às tabuletas da “Cooperativa da Indústria Açucareira”, que eram azuis, com raios laranja, entre os quais aparecia um pão de açúcar.
*** Companhias de navegação.
**** Paródia de um episódio de Ievguêni Oniéguin”, o grande romance em versos de Púchkin
***** Maiakóvski fora acusado de desrespeito à memória de Púchkin.
****** O poeta sentimental S. I. Nádson (1862-1887).
******* O poeta N. A. NieKrassov (1821-1878).
******** Sigla de Liévi Front (frente de Esquerda), revista dirigida por Maiakóvski.
********* Sigla de uma grande loja de Moscou.
********** Cidade da Ucrânia junto à qual Pedro, o Grande, venceu Carlos XII da Suécia em 1709. “Poltava” é também o título de um poema narrativo de Púchkin que celebrava esse feito
*********** Piúchkin é a personificação da avareza em Almas Mortas de Gígol. O nome original provém de pliuch (pelúcia).
************ No original há uma alusão ao fato de que o bisavô de Púchkin, pela linha materna, era abissínio e fora enviado a Pedro, p Grande, como presente, pelo embaixador russo em Constantinopla. |A alusão recorre mais adiante em “o Africano”.
************* G. R. Dierjávin (1743-816). No texto, parece haver alusão ao fatro de Dierjávin ter sido o poeta da corte de Catarina II.
************** Púchkin foi morto em um duelo por Georges Charles D`Anthés, oficial francês então a serviço da Rússia.
*************** Alusão às enquetes muito freqüentes e obrigatórias então na Rússia 

§


A SIERGUÉI IESSIÊNIN

Você partiu,
                 como se diz,
                                    para o outro mundo.
Vácuo. . .
             Você sobe,
                             entremeado às estrelas.
Nem álcool,
                 nem moedas.
Sóbrio.
           Vôo sem fundo.
Não, lessiênin,
                      não posso
                                     fazer troça, -
Na boca
             uma lasca amarga
                                        não a mofa.
Olho –
          sangue nas mãos frouxas,
você sacode
                  o invólucro
                                 dos ossos.
Para,
        basta!
                   Você perdeu o senso?
Deixar
          que a cal
                        mortal
                                              lhe cubra o rosto?
Você,
          com todo esse talento
para o impossível,
                              hábil
                                       como poucos.
Por quê?
               Para quê?
                               Perplexidade. –
– É o vinho!
                    – a crítica esbraveja.
Tese:
        refratário à sociedade.
Corolário:
                muito vinho e cerveja.
Sim,
         se você trocasse
                                   a boêmia
                                                  pela classe,
A classe agiria em você,
                                        e lhe daria um norte.
E a classe
                 por acaso
                                 mata a sede com xarope?
Ela sabe beber –
                           nada tem de abstêmia.
Sim,
       se você tivesse
                             um patrono no "Posto" * –
ganharia
            um conteúdo
                               bem diverso:
todo dia
            uma quota
                           de cem versos,
longos
          e lerdos,
                       como Dorônin**.
Remédio?
               Para mim,
                               despautério:
mais cedo ainda
                        você estaria nessa corda.
Melhor
           morrer de vodca
que de tédio!
Não revelam
                   as razões
                                 desse impulso
nem o nó,
               nem a navalha aberta.
Talvez,
          se houvesse tinta
                                    no "Inglaterra"***,
você
        não cortaria
                          os pulsos.
Os plagiários felizes
                              pedem: bis!
Já todo
           um pelotão
                           em auto-execução.
Para que
              aumentar
                            o rol de suicidas?
Antes
         aumentar
                       a produção de tinta!
Agora
         para sempre
                           tua boca
                                        está cerrada.
Difícil
        e inútil
                  excogitar enigmas.
O povo,
            o inventa-línguas,
perdeu
          o canoro
                       contramestre de noitadas.
E levam
             versos velhos
                                 ao velório,
sucata
          de extintas exéquias.
Rimas gastas
                    empalam
                                  os despojos, –
é assim
            que se honra
                                um poeta?
Não
        te ergueram ainda um monumento –
onde
        o som do bronze
                                 ou o grave granito? –
E já vão
            empilhando
                             no jazigo
dedicatórias e ex-votos:
                                   excremento.
Teu nome
               escorrido no muco,
teus versos,
                  Sóbinov**** os babuja,
voz quérula
                 sob bétulas murchas –
"Nem palavra, amigo,
                               nem so-o-luço".
Ah,
      que eu saberia dar um fim
a esse
          Leonid Loengrim!*****
Saltaria
          – escândalo estridente:
– Chega
            de tremores de voz!
Assobios
             nos ouvidos
                              dessa gente,
ao diabo
             com suas mães e avós! 
Para que toda
                    essa corja explodisse
inflando
            os escuros
                            redingotes,
e Kógan
               atropelado
                               fugisse,
espetando
                os transeuntes
                                      nos bigodes.
Por enquanto
                    há escória
                                    de sobra.
0 tempo é escasso –
                              mãos à obra,
Primeiro
             é preciso
                           transformar a vida,
para cantá-la –
                      em seguida.
Os tempos estão duros
                                   para o artista:
Mas,
        dizei-me,
                     anêmicos e anões,
os grandes,
                 onde,
                          em que ocasião,
escolheram
                  uma estrada
                                     batida?
General
            da força humana
                                     – Verbo –
marche!
            Que o tempo
                               cuspa balas
                                                 para trás,
e o vento
             no passado
                              só desfaça
um maço de cabelos.
Para o júbilo
                   o planeta
                                 está imaturo.
É preciso
              arrancar alegria
                                     ao futuro.
Nesta vida
                morrer não é difícil.
O difícil
           é a vida e seu ofício.

1926



СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ

Вы ушли,
        как говорится,
                      в мир иной.
Пустота...
          Летите, в звёзды врезываясь.
Ни тебе аванса,
               ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,                 
            это
               не насмешка.
В горле
        горе комом —
                    не смешок.
Вижу —
      взрезанной рукой помешкав,
собственных
           костей
                 качаете мешок. 
— Прекратите!
             Бросьте!
                     Вы в своем уме ли?
Дать, чтоб щёки
               заливал
                      смертельный мел?!
Вы ж
    такое
         загибать умели,
что другой
          на свете
                  не умел.
Почему?
       Зачем?
             Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
                 — Этому вина
то...
     да сё...
             а главное,
                       что смычки мало,
в результате
            много пива и вина. —
Дескать, заменить бы вам
                        богему
                              классом,
класс влиял на вас,
                   и было б не до драк.
Ну, а класс-то
              жажду
                   заливает квасом?
Класс — он тоже
               выпить не дурак.
Дескать,
        к вам приставить бы
                           кого из напостов —
стали б 
       содержанием
                  премного одарённей.
Вы бы 
     в день
           писали
                 строк по сто,
утомительно
           и длинно,
                    как Доронин.
А по-моему,
           осуществись
                      такая бредь,
на себя бы
          раньше наложили руки.
Лучше уж
        от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
          нам
             причин потери
ни петля,
         ни ножик перочинный.
Может,
      окажись
             чернила в "Англетере",
вены
    резать
          не было б причины.
Подражатели обрадовались:
                         бис!
Над собою                    
         чуть не взвод
                      расправу учинил.
Почему же
         увеличивать
                    число самоубийств?
Лучше
     увеличь
            изготовление чернил!
Навсегда                    
        теперь     
              язык
                  в зубах затворится.
Тяжело
      и неуместно
                 разводить мистерии.
У народа,
        у языкотворца,
умер
    звонкий
           забулдыга подмастерье.
И несут                       
       стихов заупокойный лом,
с прошлых
         с похорон
                  не переделавши почти.
В холм
      тупые рифмы
                 загонять колом —
разве так
         поэта
              надо бы почтить?
Вам
   и памятник еще не слит, — 
где он,
      бронзы звон
                 или гранита грань? —
а к решеткам памяти
                   уже понанесли
посвящений 
          и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
        в платочки рассоплено,
ваше слово
          слюнявит Собинов,
и выводит
         под берёзкой дохлой —
"Ни слова,
         о дру-уг мой,
                      ни вздо-о-о-о-ха".
Эх,
   поговорить бы иначе
с этим самым
            с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
               гремящим скандалистом:
— Не позволю
            мямлить стих
                        и мять!
Оглушить бы
           их
             трехпалым свистом
в бабушку
         и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
                бездарнейшая погань,
раздувая
        темь
            пиджачных парусов,
чтобы
     врассыпную
               разбежался Коган,
встреченных
           увеча
                пиками усов.
Дрянь
     пока что
             мало поредела.
Дела много —
            только поспевать.
Надо
    жизнь
         сначала переделать,
переделав —
           можно воспевать.
Это время —
           трудновато для пера,
но скажите                     
          вы,
             калеки и калекши,
где,
    когда, 
         какой великий выбирал
путь,
     чтобы протоптанней
                       и легше?
Слово —
       полководец
                 человечьей силы.
Марш!
     Чтоб время
               сзади
                    ядрами рвалось.
К старым дням
             чтоб ветром
                        относило
только
      путаницу волос.
Для веселия
           планета наша
                       мало оборудована.
Надо
    вырвать
           радость
                  у грядущих дней.
В этой жизни
            помереть
                    не трудно.
Сделать жизнь
             значительно трудней.

[1926]

- Vladímir Maiakóvski (tradução Haroldo de Campos). em "Poesia Russa Moderna [Tradução Augusto de Campos, Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 2001.

Alusão à revista Na Postu (de Sentinela), órgão da RAPP (Associação Russa dos Escritores Proletários), cujos colaboradores se mostravam muito zelosos em atacar os escritores que lhes pareciam transgredir a moral proletária.
** Referência ao poeta soviético I. I. Dorônin (n. em 1900).
*** Hotel em que Iessiênin se suicidou.
**** O famoso cantor L. V. Sóbinov (1872-1934) foi um dos participantes da homenagem à memória de Iessiênin, que teve lugar no Teatro de Arte de Moscou, em 18 de janeiro de 1926, quando interpretou uma canção de Tchaikóvski.
***** O papel de Loengrim, da ópera deste nome, de Wagner, constituiu um dos grandes êxitos da carreira artística de Leonid Sóbinov.

§


A EXTRAORDINÁRIA AVENTURA VIVIDA POR 

VLADIMIR MAIAKÓVSKI NO VERÃO NA DATCHA*
(Púchkino, monte Akula, datcha de Rumiántzev, a 27 verstas**
pela estrada de ferro de Iaroslávl) 

A tarde ardia com cem sóis.

O verão rolava em julho.
O calor se enrolava
no ar e nos lençóis
da datcha onde eu estava.
Na colina de Púchkino, corcunda,
o monte Akula,
e ao pé do monte
a aldeia enruga
a casca dos telhados.
E atrás da aldeia,
um buraco
e no buraco, todo dia,
o mesmo ato:
o sol descia
lento e exato.
E de manhã
outra vez
por toda a parte
lá estava o sol
escarlate.
Dia após dia
isto
começou a irritar-me
terrivelmente.
Um dia me enfureço a tal ponto
que, de pavor, tudo empalidece.
E grito ao sol, de pronto:
“Desce!
Chega de vadiar nessa fornalha!”
E grito ao sol:
“Parasita!
Você, aí, a flanar pelos ares,
e eu, aqui, cheio de tinta,
com a cara nos cartazes!”
E grito ao sol:
“Espere!
Ouça, topete de ouro,
e se em lugar
desse ocaso
de paxá
você baixar em casa
para um chá?”
Que mosca me mordeu!
É o meu fim!
Para mim
sem perder tempo
o sol
alargando os raios-passos
avança pelo campo.
Não quero mostra medo.
Recuo para o quarto.
Seus olhos brilham no jardim.
Avançam mais.
Pelas janelas,
pelas portas,
pelas frestas,
a massa
solar vem abaixo
e invade a minha casa.
Recobrando o fôlego,
me diz o sol com a voz de baixo:
“Pela primeira vez recolho o fogo,
desde que o mundo foi criado.
Você me chamou?
Apanhe o chá,
pegue a compota, poeta!”
Lágrimas na ponta dos olhos 
– o calor me fazia desvairar –
eu lhe mostro
o samovar:
“Pois bem,
sente-se, astro!”
Quem me mandou berrar ao sol
insolências sem conta?
Contrafeito
me sento numa ponta
do banco e espero a conta
com um frio no peito.
Mas uma estranha claridade
fluía sobre o quarto
e esquecendo os cuidados
começo
pouco a pouco
a palestrar com o astro.
Falo
disso e daquilo,
como me cansa a Rosta***,
etc.
E o sol:
“Está certo,
mas não se desgoste,
não pinte as coisas tão pretas.
E eu? Você pensa
que brilhar
é fácil?
Prove, pra ver!
Mas quando se começa
é preciso prosseguir
e a gente vai e brilha pra valer!”
Conversamos até a noite
ou até o que, antes, eram trevas.
Como falar, ali, de sombras?
Ficamos íntimos,
os dois.
Logo,
com desassombro,
estou batendo no seu ombro.
E o sol, por fim:
“Somos amigos
pra sempre, eu de você,
você de mim.
Vamos, poeta,
cantar,
luzir
no lixo cinza do universo.
Eu verterei o meu sol
e você o seu
com seus versos.”
O muro das sombras,
prisão das trevas,
desaba sob o obus
dos nossos sóis de duas bocas.
Confusão de poesia e luz,
chamas por toda a parte.
Se o sol se cansa
e a noite lenta
quer ir pra cama,
marmota sonolenta,
eu, de repente,
inflamo a minha flama
e o dia fulge novamente.
Brilhar para sempre,
brilhar como um farol,
brilhar com brilho eterno,
gente é pra brilhar,
que tudo o mais vá prá o inferno,
este é o meu slogan
e o do sol.

1920



НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ, БЫВШЕЕ С

ВЛАДИМИРОМ МАЯКОВСКИЙ ЛЕТОМ НА ДАЧЕ
(Пушкино. Акулова гора, дача Румянцева,
27 верст по Ярославской жел. дор.)

В сто сорок солнц закат пылал,

в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла -
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы -
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею -
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце ало.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
"Слазь!
довольно шляться в пекло!"
Я крикнул солнцу:
"Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут - не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!"
Я крикнул солнцу:
"Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!"
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать -
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
"Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!"
Слеза из глаз у самого -
жара с ума сводила,
но я ему -
на самовар:
"Ну что ж,
садись, светило!"
Черт дернул дерзости мои
орать ему,-
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь - не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась,-
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом
постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
"Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко.
- Поди, попробуй! -
А вот идешь -
взялось идти,
идешь - и светишь в оба!"
Болтали так до темноты -
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На "ты"
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
"Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты - свое,
стихами".
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг - я
во всю светаю мочь -
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить -
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой
и солнца!

[1920]

- Vladímir Maiakóvski (tradução Haroldo de Campos). em "Poesia Russa Moderna [Tradução Augusto de Campos, Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 2001.
Datcha – casa de veraneio.
** Versta – medida itinerária equivalente a 1 067 m.
*** Rosta – A Agência Telegráfica Russa, para qual Maiakóvski executou cartazes satíricos – as “janelas” Rosta –, de 1919 a 1922.

§


CARTA A TATIANA IÁCOVLEVA 

No beijo das mãos,
                                na boca que me beija,
no corpo dos meus próximos,
                                                  que freme,
a cor
         das minhas repúblicas 
                                             – vermelha –
deve estar
                 sempre
                              acesa.
Eu não amo
                     o amor de Paris:
cadelinhas de seda 
                              – que se enfeitem! –
                                                                em vão.
Espreguiço-me,
                           e vou dormir,
                                                   como quem diz:
"Tout beau!"
                      aos cães raivosos
                                                   da paixão.
Na estatura
                     só você me ombreia,
fique pois,
                  sobrancelha a sobrancelha,
ao meu lado.
                   Deixa
                             que eu faça alarde
como homem
                    da grandeza da tarde.
Cinco horas,
                     e a partir de agora
o pinheiral humano
                                espesso
                                               amaina:
esmorece
                    a cidade e sua faina.
Ouço apenas
                       a discussão dos apitos
dos trens para Barcelona,
                                           ríspidos.
No céu negro
                        raios piscam passos,
um trovão
                 de impropérios
                                         no drama dos espaços.
Nuvens de tempestade?
                                      Não.
                                              A simples sanha
do ciúme,
                 que remove montanhas.
Não creia nessa estulta
                                     argila bruta dos vocábulos,
que esse tumulto
                              não te cause susto,
hei de frear,
                    hei de domar o impulso
de um sentimento
                              de rebentos fidalgos.
A sarna da paixão
                               pode cair em crostas,
mas a alegria,
                       esta não se esgota,
quero cantá-la
                        como quem conversa
longamente,
                   singelamente em versos.
Ciúmes,
               esposas,
                             lágrimas...
                                                  Se danem!
Como Vii *
                       com suas vistas congestas.
Não é por mim
                            que tenho ciúmes,
                                                        antes
me enciúmo pela Rússia Soviética.
Eu vi
            os remendos sobre as costas
que a tísica
                    lambia
                                  suspirando.
E então?
                 A culpa não é nossa –
cem milhões
                        andavam definhando.
Hoje
          para esses
                              nossa afeição mais terna –
nem todos
                 se corrigem
                                     com esporte,
mas em Moscou
                            serão úteis
                                              criaturas com teu porte:
falta-nos também
                                gente de longas pernas.
Para isso
               em meio à neve
                                         e em meio ao tifo
você andou
                    com essas pernas altivas?
Para entregá-las
                           numa ceia furtiva
às carícias
                 de empresários petrolíferos?
Pare de cismar,
                         olhos sem rumo
pestanejando
                     sob os arcos a prumo.
Venha cá
                 para o abraço cruzado
dos meus grandes
                             braços desajeitados.
Você não quer?
                             Hiberne então, à parte.
(No rol dos vilipêndios
                                      marquemos:
                                                           mais um X).
De qualquer modo
                               um dia
                                            vou tomar-te –
sozinha
             ou com a cidade de Paris.

1928



ПИСЬМО ТАТЬЯНЕ ЯКОВЛЕВОЙ

В поцелуе рук ли,
              губ ли,
в дрожи тела
         близких мне
красный
     цвет
        моих республик
тоже
    должен
          пламенеть.
Я не люблю
       парижскую любовь:
любую самочку
        шелками разукрасьте,
потягиваясь, задремлю,
          сказав -
                тубо -
собакам
     озверевшей страсти.
Ты одна мне
       ростом вровень,
стань же рядом
         с бровью брови,
дай
  про этот
      важный вечер
рассказать
      по-человечьи.
Пять часов,
       и с этих пор
стих
   людей
       дремучий бор,
вымер
   город заселенный,
слышу лишь
         свисточный спор
поездов до Барселоны.
В черном небе
      молний поступь,
гром
   ругней
      в небесной драме,-
не гроза,
      а это
         просто
ревность двигает горами.
Глупых слов
      не верь сырью,
не путайся
      этой тряски,-
я взнуздаю,
      я смирю
чувства
      отпрысков дворянских.
Страсти корь
      сойдет коростой,
но радость
      неиссыхаемая,
буду долго,
         буду просто
разговаривать стихами я.
Ревность,
      жены,
         слезы...
               ну их! -
вспухнут веки,
           впору Вию.
Я не сам,
       а я
          ревную
за Советскую Россию.
Видел
   на плечах заплаты,
их
  чахотка
      лижет вздохом.
Что же,
      мы не виноваты -
ста мильонам
         было плохо.
Мы
  теперь
      к таким нежны -
спортом
      выпрямишь не многих,-
вы и нам
      в Москве нужны
не хватает
      длинноногих.
Не тебе,
      в снега
            и в тиф
шедшей
    этими ногами,
здесь
   на ласки
         выдать их
в ужины
      с нефтяниками.
Ты не думай,
      щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
      иди на перекресток
моих больших
      и неуклюжих рук.
Не хочешь?
      Оставайся и зимуй,
и это
   оскорбление
         на общий счет нанижем.
Я все равно
         тебя
            когда-нибудь возьму -
одну
   или вдвоем с Парижем.

[1928]

- Vladímir Maiakóvski (tradução Haroldo de Campos). em "Poesia Russa Moderna [Tradução Augusto de Campos, Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 2001.
* O rei dos gnomos, nas lendas ucranianas. Num conto famoso de Gógol, aparecer com as “pálpebras até o chão”.

§


EU
Nas calçadas pisadas 
de minha alma 
passadas de loucos estalam 
calcâneos de frases ásperas 
Onde 
forcas 
esganam cidades 
e em nós de nuvens coagulam 
pescoço de torres 
oblíquas 
só 
soluçando eu avanço por vias que se encruz- 
ilham 
à vista 
de cruci- 
fixos
polícias

1913
.

Я
По мостовой моей души 
изъезженной 
шаги помешанных 
вьют жестких фраз пяты. 
Где 
города 
повешены 
и в петле облака застыли 
башен кривые 
Выи
иду один рыдать что пере-
крестком 
Pаспяты 
Городо=
вые.

1913
- Vladímir Maiakóvski|Владимир Маяковский. (tradução Haroldo de Campos). no livro "Poemas de Maiakóvski". [traduções Augusto de Campos e Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 1982.

§

A FLAUTA VÉRTEBRA
- prólogo -

A todos vocês,
que eu amei e que eu amo,
ícones guardados num coração-caverna,
como quem num banquete ergue a taça e celebra,
repleto de versos levanto meu crânio.

Penso, mais de uma vez:
seria melhor talvez
pôr-me o ponto final de um balaço.
Em todo caso
eu
hoje vou dar meu concerto de adeus.

Memória!
Convoca aos salões do cérebro
um renque inumerável de amadas.
Verte o riso de pupila em pupila,
veste a noite de núpcias passadas.
De corpo a corpo verta a alegria.
esta noite ficará na História. 
Hoje executarei meus versos
na flauta de minhas próprias vértebras.
.

Флейта-позвоночник
- Пролог - 

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю -
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.
Vladímir Maiakóvski|Владимир Маяковский. (tradução Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman). no livro "Poemas de Maiakóvski". [traduções Augusto de Campos e Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 1982.

§

TEATROS
O conto é sobre os grafitos no tablado
onde uma letra de um metro se aboleta,
e à noite convidam das tabuletas
as pupilas dos anúncios pintalgados.
O automóvel pinta os lábios brancos
da mulher desbotada de Carrièri *;
dos fox-terriers em chamas arrancam
peliças dos passantes na carreira.
E assim que uma pera furtaluz
rasgou na sombra as lanças dos ataques,
sobre os ramos das frisas com flores de pelúcia
dependuraram-se pesadamente os fraques.

1913
.

Театры
Рассказ о взлезших на подмосток
аршинной буквою графишь,
и зазывают в вечер с досок
зрачки малеванных афиш.
Автомобиль подкрасил губы
у блеклой женщины Карьера,
а с прилетавших рвали шубы
два огневые фокстерьера.
И лишь светящаяся груша
о тень сломала копья драки,
на ветке лож с цветами плюша
повисли тягостные фраки.
.
[1913]
- Vladímir Maiakóvski (tradução Augusto de Campos). em "Poesia Russa Moderna [Tradução Augusto de Campos, Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 2001.
Eugene Carrièri (1849-1906), pintor francês.

§

LÍLITCHA!
Em lugar de uma carta
Fumo de tabaco rói o ar.
O quarto —
um capítulo do inferno de Krutchónikh*.
Recorda —
atrás desta janela
pela primeira vez
apertei tuas mãos, atónito.
Hoje te sentas,
no coração — aço.
Um dia mais
e me expulsarás,
talvez, com zanga.
No teu hall escuro longamente o braço,
trémulo, se recusa a entrar na manga.
Sairei correndo,
lançarei meu corpo à rua.
Transtornado,
tornado
louco pelo desespero.
Não o consintas,
meu amor, meu bem,
digamos até logo agora.
De qualquer forma
o meu amor
— duro fardo por certo —
pesará sobre ti
onde quer que te encontres.
Deixa que o fel da mágoa ressentida
num último grito estronde.
Quando um boi está morto de trabalho
ele se vai
e se deita na água fria.
Afora o teu amor
para mim
não há mar,
e a dor do teu amor nem a lágrima alivia.
Quando o elefante cansado quer repouso
ele jaz como um rei na areia ardente.
Afora o teu amor
para mim
não há sol,
e eu não sei onde estás e com quem.
Se ela assim torturasse um poeta,
ele
trocaria sua amada por dinheiro e glória,
mas a mim
nenhum som me importa
afora o som do teu nome que eu adoro.
E não me lançarei no abismo,
e não beberei veneno,
e não poderei apertar na têmpora o gatilho.
Afora
o teu olhar
nenhuma lâmina me atrai com seu brilho.
Amanhã esquecerás
que eu te pus num pedestal,
que incendiei de amor uma alma livre,
e os dias vãos — rodopiante carnaval —
dispersarão as folhas dos meus livros...
Acaso as folhas secas destes versos
far-te-ão parar,
respiração opressa?
Deixa-me ao menos
arrelvar numa última carícia
teu passo que se apressa.

(Petrogado, 26 de maio de 1916)
.

Лиличка!
(Вместо письма)
Дым табачный воздух выел.
Комната -
глава в крученыховском аде.
Вспомни -
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще -
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя -
тяжкая гиря ведь -
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят -
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон -
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.
(26 мая 1916, Петроград)
- Vladimir Maiakovski “Em lugar de uma carta“. (tradução Augusto de Campos). no livro "Poemas de Maiakovski". [organização e tradução Haroldo de Campos, Augusto de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Perspectiva, 1992.
Alusão ao poema “Um jogo no inferno” de A. Krutchônikh e V. Khliébnikov.

§

HINO AO CRÍTICO
Da paixão de um cocheiro e de uma lavadeira
Tagarela, nasceu um rebento raquítico.
Filho não é bagulho, não se atira na lixeira.
A mãe chorou e o batizou: crítico.
O pai, recordando sua progenitura,
Vivia a contestar os maternais direitos.
Com tais boas maneiras e tal compostura
Defendia o menino do pendor à sarjeta.
Assim como o vigia cantava a cozinheira,
A mãe cantava, a lavar calça e calção.
Dela o garoto herdou o cheiro de sujeira
E a arte de penetrar fácil e sem sabão.
Quando cresceu, do tamanho de um bastão,
Sardas na cara como um prato de cogumelos,
Lançaram-no, com um leve golpe de joelho,
À rua, para tornar-se um cidadão.
Será preciso muito para ele sair da fralda?
Um pedaço de pano, calças e um embornal.
Com o nariz grácil com um vintém por lauda
Ele cheirou o céu afável do jornal.
E em certa propriedade um certo magnata
Ouviu uma batida suavíssima na aldrava,
E logo o crítico, da teta das palavras
Ordenhou as calças, o pão e uma gravata.
Já vestido e calçado, é fácil fazer pouco
Dos jogos rebuscados dos jovens que pesquisam,
E pensar: quanto a estes, ao menos, é preciso
Mordiscar-lhe de leve os tornozelos loucos.
Mas se se infiltra na rede jornalística
Algo sobre a grandeza de Púchkin ou Dante,
Parece que apodrece ante a nossa vista
Um enorme lacaio, balofo e bajulante.
Quando, por fim, no jubileu do centenário,
Acordares em meio ao fumo funerário,
Verás brilhar na cigarreira-souvenir o
Seu nome em caixa alta, mais alvo do que um lírio.
Escritores, há muitos. Juntem um milhar.
E ergamos em Nice um asilo para os críticos.
Vocês pensam que é mole viver a enxaguar
A nossa roupa branca nos artigos?

1915
.

Гимн Критику
От страсти извозчика и разговорчивой прачки
невзрачный детеныш в результате вытек.
Мальчик — не мусор, не вывезешь на тачке.
Мать поплакала и назвала его: критик.
Отец, в разговорах вспоминая родословные,
любил поспорить о правах материнства.
Такое воспитание, светское и салонное,
оберегало мальчика от уклона в свинство.
Как роется дворником к кухарке сапа,
щебетала мамаша и кальсоны мыла;
от мамаши мальчик унаследовал запах
и способность вникать легко и без мыла.
Когда он вырос приблизительно с полено
и веснушки рассыпались, как рыжики на блюде,
его изящным ударом колена
провели на улицу, чтобы вышел в люди.
Много ль человеку нужно? — Клочок —
небольшие штаны и что-нибудь из хлеба.
Он носом, хорошеньким, как построчный пятачок,
обнюхал приятное газетное небо.
И какой-то обладатель какого-то имени
нежнейший в двери услыхал стук.
И скоро критик из и́мениного вымени
выдоил и брюки, и булку, и галстук.
Легко смотреть ему, обутому и одетому,
молодых искателей изысканные игры
и думать: хорошо — ну, хотя бы этому
потрогать зубенками шальные икры.
Но если просочится в газетной сети
о том, как велик был Пушкин или Дант,
кажется, будто разлагается в газете
громадный и жирный официант.
И когда вы, наконец, в столетний юбилей
продерете глазки в кадильной гари,
имя его первое, голубицы белей,
чисто засияет на поднесенном портсигаре.
Писатели, нас много. Собирайте миллион.
И богадельню критикам построим в Ницце.
Вы думаете — легко им наше белье
ежедневно прополаскивать в газетной странице!

1915
- Vladímir Maiakóvski (tradução Augusto de Campos e  Boris Schnaiderman). em "Poesia russa moderna". [organização e tradução Augusto de Campos, Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 2001.

§

MANHÃ
A chuva lúgubre olha de través.
Através
da gra-
de magra
os fios elétricos da ideia férrea –
colchão de penas.
Apenas
as penas
das estrelas ascendentes
apóiam nele facilmente os pés.
Mas o des-
troçar dos farois,
reis
na coroa do gás,
se faz
mais doloroso aos
buquêshostisdasprostitutasdotrotoar.
No ar
o troar
do riso-espinho dos motejos –
das venenosas
rosas
amarelas se propaga
em zigue-zag.
Ag-
rada olhar de
trás do alarde
e do
medo:
ao escravo
das cruzes
quieto-sofrido-indiferentes,
e ao esquife
das casas
suspeitas
o oriente
deita no mesmo vaso em cinza e brasas.

1912
.

УTPO
Владимир Маяковский
Угрюмый дождь скосил глаза.
А за
решеткой
четкой
железной мысли проводов -
перина.
И на
нее
встающих звезд
легко оперлись ноги
Но ги-
бель фонарей,
царей
в короне газа,
для глаза
сделала больней
враждующий букет бульварных проституток.
И жуток
шуток
клюющий смех -
из желтых
ядовитых роз
возрос
зигзагом.
За гам
и жуть
взглянуть
отрадно глазу:
раба
крестов
страдающе-спокойно-безразличных,
гроба
домов
публичных
восток бросал в одну пылающую вазу.

1912
- Vladímir Maiakóvski (tradução Augusto de Campos e  Boris Schnaiderman). no livro "Poemas de Maiakovski". [organização e tradução de Haroldo de Campos, Augusto de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Perspectiva, 1992.

§



Maiakovski em tradução de Paulo Leminski

ЛУННАЯ НОЧЬ

Пейзаж

Будет луна.
Есть уже
немножко.
А вот и полная повисла в воздухе.
Это Бог, должно быть,
дивной
серебряной ложкой
роется в звезд ухе́.

1916
- Maiakóvski | Владимир Маяковский



Breve biografia Maiakóvski
Vladimir Maiakóvski
Vladimir Maiakóvski, filho de um guarda-florestal, nasceu e passou a infância na aldeia de Bagdádi, nos arredores de Kutaíssi (hoje Maiakóvski), na Geórgia. Cursou o ginásio de Kutaíssi. Após a morte súbita do pai, a família ficou na miséria e transferiu-se para Moscou, onde Vladímir continuou seus estudos. Fortemente impressionado pelo movimento revolucionário russo e impregnado desde cedo de obras socialistas, ingressou aos quinze anos na facção bolchevique do Partido Social-Democrático Operário Russo. Detido em duas ocasiões, foi solto por falta de provas, mas em 1909-1910 passou onze meses na prisão. Entrou na Escola de Belas Artes, onde se encontrou com David Burliuk, que foi o grande incentivador de sua iniciação poética. Os dois amigos fizeram parte do grupo fundador do assim chamado cubo-futurismo russo, ao lado de Khlébnikov, Kamiênski e outros. Foram expulsos da Escola de Belas Artes. Procurando difundir suas concepções artísticas, realizaram viagens pela Rússia. Após a Revolução de Outubro, todo o grupo manifestou sua adesão ao novo regime. Durante a Guerra Civil, Maiakóvski se dedicou a desenhos e legendas para cartazes de propaganda e, no início da consolidação do novo Estado, exaltou campanhas sani­tárias, fez publicidade de produtos diversos, etc. Fundou em 1923 a revista LEF (de Liévi Front, Frente de Esquerda), que reuniu a “esquerda das artes”, isto é, os escritores e artistas que pretendiam aliar a forma revolucionária a um conteúdo de renovação social. Fez inúmeras viagens pelo país, aparecendo diante de vastos auditórios para os quais lia os seus versos. Viajou também pela Europa Ocidental, México e Estados Unidos. Entrou freqüentemente em choque com os “burocratas’’ e com os que pretendiam reduzir a poesia a fórmulas simplistas. Foi homem de grandes paixões, arrebatado e lírico, épico e satírico ao mesmo tempo. Suicidou-se com um tiro em 1930. Sua obra, pro­fundamente revolucionária na forma e nas idéias que defendeu, apresenta-se coerente, original, veemente, una. A linguagem que emprega é a do dia a dia, sem nenhuma consideração pela divisão em temas e vocábulos “poéticos” e “não-poéticos”, a par de uma constante elaboração, que vai desde a invenção vocabular até o inusitado arrojo das rimas. Ao mesmo tempo, o gosto pelo desmesurado, o hiperbólico, alia-se em sua poesia à dimensão crítico-satírica. Criou longos poemas e quadras e dísticos que se gravam na memória; ensaios sobre a arte poética e artigos curtos de jornal; peças de forte sentido social e rápidas cenas sobre assuntos do dia; roteiros de cinema arrojados e fantasiosos e breves filmes de propaganda. Tem exercido influência profunda em todo o desenvolvimento da poesia russa moderna.
:: Fonte: Maiakóvski, por Boris Schnaidermanem "Poesia russa moderna". [organização e tradução de Augusto de Campos, Haroldo de Campos e Boris Schnaiderman]. São Paulo: Editora Perspectiva, 2001.



Vladimir Majakovski e Lilya Yuryevna Brik, 1918

****

Nenhum comentário:

Postar um comentário

Agradecemos a visita. Deixe seu comentário!